новости веб-чат СЕРДАЛО карта заставка
 







  Общенациональная газета Республики Ингушетия Сердало  


  Общенациональная газета Республики Ингушетия Сердало
 

  3 страница

ОБЩЕНАЦИОНАЛЬНАЯ ГАЗЕТА РЕСПУБЛИКИ ИНГУШЕТИЯ

Выходит с 1 мая 1923 года; 81 (9602) среда, 27 июля 2005 года

"ПРОБЛЕМЫ У ЖИВОГО ЯЗЫКА, А НЕ У НАУКИ О ЯЗЫКЕ"

В газете "Сердало" от 4 июня 2005 года напечатана статья Мусы Яндиева "Метта мотт". Статья носит откровенно полемический, точнее, даже острокритический характер: уж слишком много в ней нападок как на отдельных ученых, так и на филологов вообще. Некоторые названы, некоторых можно угадать.
С Мусой Алхастовичем Яндиевым мы знакомы уже более четверти века. Все это время нас связывают теплые дружеские отношения. Меня всегда восхищали в нем его неистощимое стремление посвятить свою жизнь своему народу и неистребимый романтизм. Но именно эти черты - патриотически ориентированная психология плюс романтизированное восприятие реальности вкупе с образным (в отличие от рационально-аналитического) мышлением - и являются причиной непонимания многими его и многих им.
К этим многим в первую очередь относятся люди науки - сторонники употребления точных терминов и краткого, четкого изложения сути проблемы.
Муса Алхастович же всегда отдает предпочтение образности и красивости произносимой им фразы, часто даже в ущерб ясности ее. Откуда и рождаются такие полисемичные обороты речи, как, например, заголовок рассматриваемой публикации, о многозначности которого писал У. Дударов. (Газета "Сердало" № 62 от 16 июня 2005 г.). Или такие витиеватые фразы, как, например, следующая: "Г1алг1ай метта хьаькъехьа 1илманхош ду къамаьл, шоай цхьан "кхуврча" де деза, аьнна, сона хета, мехка мела вар х1ана вац, аьнна, г1улакха оарцаг1 воахаш да". (Цит. точно по тексту в газете, вплоть до запятых. Из статьи "Метта мотт").
Здесь речь не об орфографических ошибках, на которые указывает в своей статье У. Дударов, хотя они тоже сбивают читателя с мысли (например, прочитав "мела вар" в первую очередь представляешь себе "слабого"). Здесь речь о конструкции предложения, о его структуре.
Так в чем же заключается витиеватость этого предложения? Почему оно так трудно для восприятия и понимания?
Здесь два придаточных предложения, одно из которых стоит не на "своем месте". Оно и путает весь смысл.
Чтобы разобраться в этом, нам придется немного вспомнить ингушскую грамматику, точнее, синтаксис ее. (Синтаксис - это та часть грамматики, которая изучает типы предложений в целом, связь слов в простом предложении и связь слов и предложений в сложном предложении).
Синтаксическая связь придаточного предложения с главным членом предложения (в нормальном ингушском предложении) определяется его позицией по отношению к этому главному члену предложения. А именно, все придаточные предложения, синтаксически связанные с подлежащим, должны быть сгруппированы и "размещены" перед подлежащим, а те придаточные предложения, которые синтаксически связаны со сказуемым - перед сказуемым. Если учесть, что в нормальном ингушском предложении сказуемое всегда стоит в конце предложения, то получается, что придаточные предложения, относящиеся к сказуемому, должны быть помещены между подлежащим и сказуемым.
Схематически это можно изобразить следующим образом: "придаточные предложения (все), синтаксически связанные с подлежащим - подлежащее - придаточные предложения, синтаксически связанные со сказуемым - сказуемое".
Вот эту схему и нарушает М. Яндиев. Одно из двух придаточных предложений, синтаксически связанных с подлежащим "къамаьл", Муса Алхастович поместил после подлежащего (перед сказуемым). Вот оно и путает весь смысл предложения. Читатель, думающий на ингушском языке, ожидает, что после конструкции "придаточное предложение - подлежащее" будет следовать сказуемое (с предстоящими придаточными предложениями, со второстепенными членами предложения и т.п.), и появление второго придаточного предложения, синтаксически связанного с подлежащим, на "неположенном" ему месте, буквально сбивает читателя с толку. Читатель пытается, в полном соответствии с требованиями грамматики ингушского языка, связать (синтаксически) его со сказуемым, что и является причиной путаницы.
Конечно, в устной речи такая конструкция предложения допустима (но и то как исключение), потому что говорящий выделит это второе придаточное предложение интонационно (резким повышением тона) и оно будет звучать как только что пришедшее в голову говорящему дополнительное сообщение о подлежащем. Но на письме употребление такой формы предложения, по меньшей мере, нежелательно. Тем более, если хочешь быть адекватно понятым.
Поясним на примере.
Для удобства рассмотрим не однородные придаточные предложения, а однородные члены предложения.
Возьмем предложение: "Большой, крепкий, длинный стол стоит у окна". Здесь выделенные слова являются однородными членами предложения, (все три - определения, синтаксически относящиеся к подлежащему "стол").
Теперь изменим порядок слов так, чтобы эти определения оказались по разные стороны от подлежащего.
"Большой, крепкий стол, длинный, стоит у окна".
Это предложение уже очевидно "ненормальное" с точки зрения синтаксиса русского языка. Конечно, с точки зрения грамматических правил русского языка такая конструкция предложения допустима. Но ни один писатель, сколько-нибудь заботящийся о стиле, так писать не будет. (Разве что для особых случаев; чтобы выделить одну из сторон, качеств подлежащего, или чтобы создать соответствующий образ персонажа, и т.д.).
Но давайте теперь посмотрим, как же подобная инверсия отразится на смысле предложения на ингушском языке. Для удобства и наглядности возьмем то же самое предложение.
"Доккха, ч1оаг1а, д1аьха истол кора юхе латт". (I)
В этом предложении выделенные слова тоже являются определениями, синтаксически связанными с подлежащим "истол" (они описывают стол).
Теперь изменим порядок слов так, чтобы эти определения оказались по разные стороны от подлежащего "истол".
"Доккха истол, ч1оаг1а, д1аьха, кора юхе латт". (2)
Теперь значение (смысл) предложения кардинально изменилось. Здесь уже говорится о большом столе, который "крепко" и "длинно" стоит у окна.
Почему же так изменился смысл фразы? Что же произошло?
Дело в том, что в ингушском языке некоторые словоформы, в том числе и "ч1оаг1а", "д1аьха", могут "выступать" в одной и той же грамматической форме как в роли имени прилагательного (белгалдош, белгалц1и, е, нийсаг1а аьлча, мишталли белгалц1и), так и в роли наречия (куцдош, мишталли куцдош).
Слова "ч1оаг1а", "д1аьха", которые в предложении (I) являлись (как части речи) прилагательными, в предложении (2) являются уже наречиями. Т.е. частеречность этих слов определяется позицией, занимаемой ими в предложении относительно главных членов предложения, а не грамматической формой.
Этот факт отражен в учебных пособиях. (См., например: Ахриева Р.И., Оздоева Ф.Г., Мальсагова Л.Д., Бекова П.Х. Х1анзара г1алг1ай мотт. Назрань, 1997 ш. Стр. 105). Автор соответствующего раздела, Мальсагова Лидия Дошлукоевна (дочь легендарного Дошлуко Мальсагова и сама профессор), пишет: "Мишталли белгалц1ераши, х1аман ц1ераши, причастно - деепричастни формаши, куцдешаши, формага диллача, цхьатара нийслуш хул. <…>.
Х1анзарча г1алг1ай метта юкъе мишталли белгалдешаши куцдешаши в1аши белгалла къаьста да: <…> шозлаг1а - дале, белгалдешаш ц1ердешашта хьалхашкахьа латташ а цар класс хьаэцаш а да, х1аьта куцдешаш хандешашца леладеш да, кхозлаг1а - дале, белгалдош ц1ердешаца барт беш а цунна къоастам беш а да, х1аьта куцдош хандеша т1атовжаш а, лоаттама г1улакх леладеш а да". (Все выделенные слова подчеркнуты нами - Х.Н.).
Именно такие случаи и имел ввиду проф. Н.Ф. Яковлев, когда писал: "<…> когда с помощью морфологии нет возможности выразить синтаксическую форму, на первый план выступает значение порядка слов и интонации". (Яковлев Н.Ф. Синтаксис ингушского литературного языка. М., 2001 г. Стр. 10). А если нет возможности выразить синтаксические связи ни морфологически ни интонационно (например, на письме), значение порядка слов возрастает многократно. (Для иллюстрации: "Ч1оаг1а истол ч1оаг1а латт").
Мы рассмотрели пример с однородными членами предложения, но то же самое имеет место и в случае однородных придаточных предложений.
Мы видим, что неоправданная инверсия на ингушском языке ведет к чистой путанице. Особенно в письме, где почти невозможно передать интонацию - эту одну из важнейших грамматических форм, оформляющих предложение. В ингушском языке (как, впрочем, и в любом другом языке), существует огромное число интонационных форм предложения. Перечислять их все нет надобности, но можно выделить несколько видов. Это: повествовательная форма предложения, вопросительная, вопросительная с оттенком удивления, повелительная и т.д. И если повествовательную интонацию на письме мы можем обозначить точкой (.), вопросительную - знаком вопроса (?), и повелительную - знаком восклицания (!), то остальные разновидности интонационного оформления предложения на письме почти невозможно никак обозначить. (Это обстоятельство, кстати, тоже приводит к необходимости некоторых отступлений в орфографии от фонетического оформления (звучания) слова).
Но, как мы видели выше, в ингушском языке огромную роль играет и порядок слов в предложении. (В письме эта роль вообще многократно возрастает). Например, сравним:
1. "Хьо городе вахавар?"
2. "Городе вахавар хьо?"
3. "Хьо вахавар городе?"
Легко видеть, что все три предложения имеют различные смысловые оттенки, несмотря на то, что все они вопросительные (т.е. имеют вопросительную интонацию).
Этот смысловой оттенок придается предложению так называемым порядковым ударением (одной из разновидностей логического - синтаксического, фразового - ударения, которую не следует смешивать с другими его разновидностями - интонационным логическим ударением и экспираторным (силовым, выдыхательным) "логическим ударением). (Подробнее см.: Яковлев Н.Ф. Указ соч. Глава I).
Поэтому при письме необходимо крайне осторожно обращаться с инверсией - этим излюбленным приемом графоманов.
Сверх того, необходимо подчеркнуть, что фраза, с которой мы начинали (цитата из статьи М. Яндиева), отличается и излишней перегруженностью второстепенными членами предложения.
Но все это к тому, что М. Яндиев любит "закрученные" фразы, витиеватость которых затемняет смысл его речи и зачастую приводит к непониманию (невосприятию) его слушающими.
Однако, как бы там ни было, как бы замысловато он ни излагал свои мысли, его статья несет на себе следы обеспокоенности сегодняшним состоянием ингушского языка. И в ней можно выделить несколько проблем, требующих обсуждения. Но требующих обсуждения не в силу своей научной актуальности, а единственно потому лишь, что они сегодня на устах у многих, как тех, кто искренне встревожен тенденцией снижения популярности ингушского языка в среде молодежи, так и тех, кто просто пытается придать себе солидность важностью затрагиваемых вопросов. А между тем действительно тревожно то, что и те, и другие попросту не хотят разобраться в существе проблемы, не хотят потрудиться задуматься. Но патриотизм, который не может подвигнуть на внимательное прочтение пары учебников, - что угодно, только не патриотизм.
Я не собирался вступать в полемику (а точнее, околонаучные наукообразные разговоры) об ингушской орфографии, т.к., во-первых, я не считаю себя специалистом в данной области, во-вторых, считаю (и всегда считал), что научные проблемы должны обсуждаться (и решаться) на страницах не газет, а научных изданий, не на площадях и перекрестках, а в тиши кабинетов, не кем попало (как бы он ни переживал), а именно специалистами. Более того, научные вопросы и проблемы должны обсуждаться (излагаться, формулироваться) научным же языком, что, в первую очередь, требует от разглагольствующего хотя бы элементарного владения научной терминологией.
Я также считаю, что нельзя забывать и, в общем-то, банального положения, что истина в науке устанавливается не голосованием, а ежедневным, упорным и не всегда заметным кропотливым трудом. А лингвистика - это сложнейшая наука, требующая в изложении проблем, их исследовании и решении точности и строгости ничуть не меньше, чем математика.
Кроме того, честно говоря, было жаль тратить время на обсуждение в общем-то надуманной проблемы. Не то, чтобы у ингушского языка не было проблем - они есть, но вовсе не там, где их ищут.
Повторюсь, я не собирался участвовать в этих разговорах, но небывалая их массовость вкупе с собственной уверенностью о вредности этих разговоров заставила меня взяться за перо.
Но так как все эти вопросы полнее всего изложены у М. Яндиева в вышеупомянутой статье, я решил ответить лично ему.
Свой ответ я хотел бы дать в форме открытого письма. Эта форма удобна тем, что она позволяет сохранить теплоту отношений (а я ими дорожу), а также обсуждать ту или иную проблему в популярном ключе, в ненаучном стиле (что очень важно для меня как неспециалиста).

Открытое письмо М.А. Яндиеву
В своей статье, Муса Алхастович, Вы поставили множество самых разнообразных вопросов, относящихся к различным областям языковедения. Они разнятся и по объему охвата - от самых общих до узко конкретных. При устном обсуждении этих вопросов с кем-нибудь из лингвистов Вы вряд ли получите исчерпывающий ответ на все вопросы. Во-первых, тот или иной лингвист практически всегда - специалист в той или иной области языковедения (а серьезный специалист дорожит своим именем и не станет обсуждать вопросы "не из своей области"). Кроме того, он, как специалист, привык иметь дело с конкретными и научно сформулированными вопросами. Т. е. вопросы должны быть сформулированы точно, ясно, четко и на научном языке.
Во-вторых, Ваши вопросы чаще всего требуют более развернутого и обстоятельного ответа, чем краткое "так необходимо по законам языка" (или что-то в этом роде).
Итак, Вы пишете: "Цхьабакъда, <…> метта г1улакх ма дарра нийслуш-м дац. Цул сов, т1а-т1а эшалуш доаг1а из. Тамаш яц, вейх дуккха а болча, доккхий 1илмаш ховш болча, наха' г1алг1ай метта деша а, яьзде а ца хар, шоай метта царна ийла е ца хар". (Цитируется строго по тексту в газете).
По свидетельству редакции газеты "Сердало", текст напечатан без изменений. Поэтому я здесь (и в дальнейшем) буду исходить из текста. А если судить по тексту, смысл этого абзаца следующий. "Ситуация с ингушским языком не то что не улучшается, а, наоборот, с каждым днем ухудшается. Поэтому неудивительно, что многие крупные ученые из нас не умеют ни читать, ни писать, ни думать на ингушском языке". Потому что фраза (последняя) оформлена Вами как повествовательное, а точнее (по классификации Н.Ф. Яковлева) как реальное отрицательное предложение.
Но, учтя, что с орфографией и грамматикой ингушского языка Вы принципиально не желаете соглашаться, а также вспомнив свои разговоры с Вами, я понял, что понимать это предложение надо как отрицательно-вопросительное.
Нисколько не оспаривая правомочность употребления формы "Тамаш яц…", тем не менее хотел бы обратить Ваше внимание на то, что если бы Вы написали "Тамаш еций…", вопрос, во всяком случае, письменно, звучал бы лучше. При устной речи эти слова "Тамаш яц…" получат значение вопроса за счет общей вопросительной интонации предложения. А при том, что написали Вы, попробуй угадать, что это - вопрос (с укором) или утверждение (с оправданием). Тем более, что в конце предложения стоит точка, а не знак вопроса. Я, конечно, понимаю, что отсутствие в конце вопросительного знака должно означать риторичность вопроса. Но в случаях, когда вопросительность фразы не ясна из конструкции (или морфологии) фразы, а автору очень уж хочется подчеркнуть ее (риторичность), принято заканчивать предложение двумя знаками: вопросительным и восклицательным.
Поймите правильно. Я это пишу не для того, чтобы подчеркнуть Вашу неграмотность (как профессиональный юрист, Вы не обязаны знать такие тонкости); я это пишу для того, чтобы заострить Ваше внимание на том, что речь устная и речь письменная значительно разнятся меж собой. И желательно в письме употреблять те морфологические формы того или иного слова, которые дают возможность распознавать грамматическое значение слова, а конструкцию предложения выстраивать так, чтобы его интонационная окраска была максимально заметна и обозначена.
Здесь необходимо еще уточнить, что Ваши слова о том, что ингушские ученые не "умеют ни читать, ни писать, ни думать на ингушском языке", по моему мнению, являются обыкновенным полемическим перехлестом, так как даже тот, кого Вы приводите в пример, по Вашим же словам, является автором учебника на ингушском языке. Т.е., писать (а, значит, и читать) на ингушском языке он все-таки умеет. Должно быть, речь идет о том, что им (этим ученым) затруднительно (нежелательно, непривычно, нелегко и т.д.) читать, писать и думать на ингушском языке. Но тогда мне не понятны ни Ваше удивление, ни Ваша ирония. А разве русский исследователь - кавказовед П.К. Услар, автор великолепных работ по грамматике чеченского языка, думал (или писал) на чеченском языке? Разве профессор Н.Ф. Яковлев, перу которого принадлежит классическое исследование синтаксиса ингушского языка, думал или писал на ингушском языке? Величайший философ (и, кстати, блестящий филолог) Фридрих Ницше всю свою жизнь думал, писал и даже говорил на немецком языке, но в понимании духа древнегреческого языка превзошел всех. Даже универсального Аристотеля и божественного Платона, которые (если история нам не врет), и читали, и писали, и даже думали на древнегреческом языке.
Так что, Муса Алхастович, я лично не вижу ничего предосудительного, в том, что наши ученые не владеют ингушским языком в той мере, чтобы работать на нем. (Но знать язык они знают очень даже неплохо, смею Вас уверить). Попробую объяснить.
Во-первых, знать язык и владеть языком, как говорится, совершенно разные вещи. Как бы хорошо летчик не владел самолетом при управлении, механик знает самолет несравненно лучше.
Во-вторых, ингушский язык, превосходно служащий при обсуждении и изложении бытовых (большей частью этических) вопросов, плохо (во всяком случае - пока) приспособлен, а точнее, не годится для обсуждения и даже изложения сугубо научных проблем.
В-третьих, для ученого, изучающего язык (в данном случае - ингушский), он, этот язык, является объектом познания, а русский язык служит этому лингвисту средством познания. А в науке средство познания отличается и должно отличаться от объекта познания. Трудно разобрать телевизор (для его изучения), имея только другой телевизор: нужна хотя бы отвертка, как инструмент.
В-четвертых, субъект познания (в нашем случае тот же лингвист) должен несколько отстраниться, дистанцироваться от объекта познания. То есть, если бы даже лингвист вполне владел языком, который он собирается изучить, то для его изучения ему бы пришлось до некоторой степени "подзабыть" его, отвлечься от семантического значения слова, чтобы "увидеть", к примеру, грамматическое, или синтаксическое (и т.п.) значение того же слова. Человеку, который в слове "стол" не видит ничего, кроме мебели, в лингвистике делать нечего. Как, кстати, и тому, который в словах "лергва" и "йоаг1аргья" не видит ничего общего, кроме -рг-.
В пятых, в науке абсолютно не важно, на каком языке ты думаешь, лишь бы ты думал правильно с точки зрения логики. (Дважды два будет равно четырем, на каком бы языке ни производить умножение). Потому что ученый оперирует строго-однозначными терминами, а не полисемически размытыми словами.
Дальше, Муса Алхастович, Вы укоряете лингвистов в том, что при изложении проблем ингушского языка они пользуются русским языком.
Ингушский язык, повторюсь, достаточно эффективный как средство общения на бытовом уровне, пока еще не готов взять на себя функции средства познания и в первую очередь, по той простой причине, что на нем еще не сформирован категориальный аппарат, не разработана и не развита в полном объеме необходимая терминология. Кстати, этим вопросом занимались и во многом преуспели здесь те самые лингвисты, которых Вы упрекаете в незнании ингушского языка. (См., к примеру, хотя бы уже упоминавшееся нами учебное пособие "Х1анзара г1алг1ай мотт").
Дальше. Вы пишете: "Шуга аьнна хоза дош, шога, яхаш, яздарах хьабаьнна пейда ба дукхача наха шоага яхар".
Здесь, если быть точным, возникает сразу два вопроса. Первый вопрос: Какое слово Вы имеете ввиду? Ведь грамматическую форму "шуга" в местном (в основной форме) падеже дают сразу два ингушских слова - существительное "шу" (в смысле яство, блюдо, накрытый стол и т.д.), а также личное местоимение второго лица множественного числа "шу".
Второй вопрос: Кого же конкретно Вы обвиняете в том, что вместо красивого слова "шуга" многие стали употреблять (надо думать, уродливое слово) "шоага"? А. Куркиева? Редакторов и корректоров различных печатных изданий? Или же все-таки опять лингвистов? По контексту трудно определить. Если все же ученых-лингвистов, то опять Вы несправедливы, Муса Алхастович.
Возьмем уже упоминавшееся учебное пособие "Х1анзара г1алг1ай мотт". Так вот в нем на страницах 131-139 приведены таблицы склонений личных местоимений. В том числе и личного местоимения "шу" (2-е л., мн. ч.). Воспроизведем фрагмент этой таблицы в части, касающейся склонения именно данного личного местоимения:

"Ц1. шу
Дл. шун
Л. шоана
Д. оаш
К. шуца
Х. шух
Дс. шул

Меттига:
1-ра д1. шуга
2-г1а д1. шугахь
1-ра хь. шугара
2-г1а хь. шунгахьара".
Здесь ясно показано, что в местном (в основной форме) падеже (меттига дожара хьалхара д1адерзар) личное местоимение "шу" принимает форму "шуга".
Кстати, это справедливо и для имени существительного "шу".
Более того, автор соответствующего раздела этого пособия Ф.Г. Оздоева прямо пишет:
"Меттига дожараш декъалу: 1-ра д1адерзар, 2-г1а д1адерзар, 1-ра хьадалар, 2-г1а хьадалар, меттига дожар е локатив.

1-ра д1адерзар
Из дожар хьахул доала дожара лардах -га яха аффикс т1акхетарца. Цо жоп лу хьанга? сенга? е мича? яхача хаттарашта". (Указ. пособие. Стр. 89). (Слова об образовании местного (в основной форме) падежа путем добавления аффикса
-га к основе активного падежа нарочно процитированы в контексте, во избежание недоразумений).
Кстати, профессор Н.Ф. Яковлев в уже упоминавшейся обширной и обстоятельной монографии "Синтаксис ингушского литературного языка" на двух страницах приводит 10 (десять!) примеров предложений на ингушском языке, в состав которых входит личное местоимение "шу" в местном (в основной форме) падеже и везде у него написано "шуга". (Яковлев Н.Ф. Указ. соч. Стр. 350-351).
Так что употребление слова "шоага" вместо "шуга" бытует в народе не во исполнение, а как раз вопреки указаниям (и мнению) лингвистов.
Не удержусь от соблазна изложить здесь собственное мнение по этому поводу, хотя окончательное слово все-таки за лингвистами.
Я считаю, что употребление "шоага" вместе "шуга" вызвано несколько иными причинами, нежели те, на которые Вы указываете. А именно тем обстоятельством, что, во-первых, по нормам грамматики ингушского языка слово "шоага" вполне "уместно" и "правильно" и даже наличествует в ингушском языке как местный (в основной форме) падеж существительного "шоа".
Во-вторых, личное местоимение "шу" в дательном падеже (лура дожаре) дает форму "шоана", которая отличается от формы "шоага" всего одной фонемой.
Теперь представьте себе, Муса Алхастович, молодого человека, который не раз и не два слышал от стариков (особенно, если в хозяйстве есть скотина и женщины варят сыр дома) слово "шоага" (к примеру, "д1акховдал д1а хьалъулача шоага"), и который ежедневно употребляет слово "шоана". Конечно, он может легко не заметить разницы между "шуга" и "шоага". Для него что "шоана", что "шоашка", что "шоага" - все производно от "оаша" (или "оаха").
Дальше, Муса Алхастович, Вы возмущаетесь наличием в письме на ингушском языке -рг-. Вы пишете: "Къаьстта а б1арг т1аотт, сога хаьттача, ца эшаш метта йикъе лелача "рг" - на. <…> Т1аккха ца доаг1аш дехкача "рг" - но ч1оаг1а кегабу мотт. Цхьабакъда, цу "рг" лелара бахьан фуд аьлча, 1илманхош хьаоалаш, корта а болаш, х1ама дац". (Строго по тексту в газете).
Ну, что же. Попробуем разобраться.
Что такое, это "рг"? По мнению большинства лингвистов, это фонетический вариант уничижительно = уменьшительно = ласкательного суффикса -г-. Дело в том, что сонорные звуки -р-, -л-, -н-, перед суффиксом -г- в -рг-, -лг-, -нг- современные лингвисты относят к наращениям. (Подробнее см:. Х1анзара г1алг1ай мотт. Стр. 99).
Для дальнейшего объяснения роли и места этого фонетического варианта суффикса -г- (дальше для простоты будем писать "суффикс -рг-") в морфологии ингушского языка нам придется хотя бы очень кратко обрисовать историческую ретроспективу зарождения и развития языка.
Наиболее древними способами выражения синтаксической формы является интонация и порядок слов. (Об их значении в современном ингушском языке мы немного говорили выше). В языках, не имевших морфологии, интонация и порядок слов были единственными способами выражения связи слов в предложении.
В дальнейшем из интонации развивается ударение, которое Н.Ф. Яковлев называет синтаксическим (в отличие от лексического ударения в слове), а А.А. Реформатский - логическим ударением, и появляются служебные слова. (Подробнее см.: Яковлев Н.Ф. Указ. соч. Стр. 8. А также: Реформатский А.А. Введение в языковедение. М., 2004 г. Стр. 191).
Исторически последним из этих способов развивается морфологическое оформление отдельного слова, и в дальнейшем оно становится одним из основных способов синтаксического оформления. Особенно при появлении полисинтетических, агглютинативных и флективных языков.
В ингушском (современном) языке морфология играет важнейшую роль. Н.Ф. Яковлев даже утверждал, что в ингушском языке "синтаксис стал в своей основе морфологическим". (Яковлев Н.Ф. Указ. соч. Стр. 9).
По морфологическим изменениям ингушский язык является агглютинативно-флективным. Для вопроса, на который мы ищем ответ, флективность языка не играет особой роли, поэтому ограничимся объяснением агглютинации. Агглютинативность ингушского языка проявляется в том, что при словообразовании (или при изменении слова) морфема (значимая часть слова) не изменяется совсем или изменяется незначительно. (Подробнее см.: Х1анзара г1алг1ай мотт. Стр. 66-70).
Теперь кратко ознакомимся с принципами орфографии. Для орфографии, которая связана с употреблением букв алфавита, лингвистами установлено шесть принципов, которые сочетаются попарно. Это фонематический и фонетический, морфологический и символический, традиционно-исторический и этимологический принципы.
Охарактеризуем их кратко.
Фонематический принцип письма состоит в том, что каждая фонема выражается той же самой буквой, независимо от позиции, в которую она попадает. Фонетический принцип, наоборот, состоит в том, что буквами обозначаются реально произносимые звуки.
Морфологический принцип отражает грамматику (морфологию), минуя фонетику, и даже иногда вступая с ней в противоречие, а символические написания стремятся различать лексические омонимы, фонетически не различимые.
Этимологический и традиционно-исторический принципы основаны на том, чтобы отражать в письме не столько настоящее, сколько прошлое состояние языка, причем этимологический принцип отвечает действительно языку в его прошлом. (Подробнее см.: Реформатский А.А. Указ. соч. Стр. 372-374, откуда почти дословно переписаны определения и характеристики шести принципов орфографии).
Теперь перейдем непосредственно к Вашему перечню слов, которых Вы не поленились и выписали аж несколько сот.
Вы правы, Муса Алхастович, этот суффикс -рг- весьма распространен в ингушском языке, и встречается почти во всех частях речи. Но если судить по Вашему весьма обширному списку, у Вас речь идет только о глаголах будущего времени. Во всяком случае ни существительных, ни местоимений, ни причастий и т.д. я в этом списке не обнаружил. Значит весь вопрос сводится к употреблению
суффикса -рг- в глаголах будущего времени, что Вас и возмущает, равно как и молчание ученых по поводу его необходимости.
Давайте сначала попробуем выяснить, откуда вообще появился этот суффикс
-рг-.
Возьмем любое слово из Вашего перечня. Скажем, "веларгва".
Для наглядности выстроим парадигматический (в лингвистическом смысле) ряд: вел;
вела;
велар;
веларг;
веларгва.
"Вел" (смеется) - глагол настоящего времени. Если к данному глаголу агглютинативно добавить постфикс -а, мы получим глагол повелительного наклонения (так называемый императив) "вела".
Далее, к императиву "вела" добавим (опять же агглютинативно) постфикс -р- и получим масдар (субстантивированный глагол) "велар" - ("смеющийся", "тот, который смеется").
Теперь к масдарной форме глагола - "велар" - добавим (снова агглютинативно) уменьшительно - ласкательный суффикс -г- и получим "веларг". (Необходимо подчеркнуть, что здесь этот суффикс -г- выполняет не только и не столько уничижительную функцию, сколько субъективирующую). Мы получили грамматическую форму, которую З. Мальсагов называл причастием будущего времени, а современная лингвистика склонна считать архаичной формой причастия (буд. вр.), из которой, путем прибавления к ней причастия настоящего времени, полученного из вспомогательного глагола, и получается современное причастие будущего времени. (Подр. см.: Х1анзара г1алг1ай мотт. Стр. 180-181).
Дальше, к этой архаичной форме причастия - "веларг" - добавим (и опять же агглютинативно) вспомогательный глагол "ва" ("есть") и получим "веларгва" - современный глагол будущего времени.
Этот путь объяснения получения глагола будущего времени из глагола настоящего времени, конечно, не единственный. Например, если руководствоваться строго правилами современной ингушской грамматики, можно изобразить другой путь:
глагол настоящего времени + аффикс - а = причастие настоящего времени: вел + а = вела.
Причастие настоящего времени + -рг = причастие будущего времени: вела + рг = веларг.
Причастие будущего времени + вспомогательный глагол "ва" = глагол будущего времени: веларг + ва = веларгва. (См.: Х1анзара г1алг1ай мотт. Стр. 178-181).
Но, так или иначе, результат будет один и тот же, просто мы различными шагами идем от начала к итогу.
Вернемся к первому пути. Тем более, что, по моему мнению, первый путь подробнее показывает историческое развитие глагольных форм.
Мы получили ряд слов, каждое последующее из которых получается агглютинативным способом из предыдущего слова.
Теперь рассмотрим предложение "хьо веларгва". Это обобщенно - непереходный оборот, а "все обобщенные обороты имеют один общий смысловой оттенок. Они выражают действие, которое понимается как обычное занятие субъекта, как его профессиональное занятие или же как обычное действие субъекта вообще". (Яковлев Н.Ф. Указ. соч. Стр. 93).
(Продолжение на 4 стр.)


 
----

??????.???????
Новости |  Наш Президент |  Пишет пресса |  Документы |  ЖЗЛ |  История
Абсолютный Слух |  Тесты он-лайн |  Прогноз погоды |  Фотогалерея |  Конкурс
Видеогалерея |  Форум |  Искусство |  Веб-чат
Перепечатка материалов сайта - ТОЛЬКО с разрешения автора или владельца сайта и ТОЛЬКО с активной ссылкой на www.ingush.ru
По вопросам сотрудничества или размещения рекламы обращайтесь web@ingush.ru